С в о б о д н а я   т р и б у н а
п р о ф е с с и о н а л ь н ы х   л и т е р а т о р о в

Проект открыт
12 октября 1999 г.

Приостановлен
15 марта 2000 г.

Возобновлен
21 августа 2000 г.


(21.VIII.00 –    )


(12.X.99 – 15.III.00)


Июнь
  Май 20015   10   12   28Июль 2001 

Ирина Машинская   Написать автору

О СКРОМНОСТИ

        Чувство вины, слегка кокетливое с исподу, терзавшее меня всю молодость – чувство вины за "всё на продажу" – уходит.
        Не "на продажу" – ибо кто покупает? А кто покупается – тот, значит, как мы, тем же мучается. Значит, не продажа, а протянутая рука. Если бы и вправду это было "все на продажу", то и вайдовский фильм, и феллиниевский едва ли бы нас коснулись.
        Речь, скорее, о покупке, о (скороговорка) попытке покупки, а то и пытке: непосильным трудом и заброшенной плотью мы пытаемся купить – что? Точно, что не бессмертие. Ибо не знаем, что это. Но это смахивает на цель. А цели ведь нет, есть инстинкт, drive.
        В этом инстинкте – две составляющие: продолжение жизни, о которой ниже, – лишь одна из них. Есть и второе – сам процесс творчества. В моем взаимодействии с пишущимся во мне стихотворением так усиливаются и углубляются чувства, а главное, открываются такие, иначе возможные лишь в редких снах, связи этих чувств с другими событиями моего внутреннего мира, что с таким опытом трудно уже, раз испытав, расстаться.
        Слова-слова-слова – есть расставание-расставание-расставание: со своим, превращение в не свое. Это значит – без зазрения совести преображать страхи, страсти и т.п. – под видом их выражения, или, как говорят авторы школьных учебников и знаменитые филологи: отражения ("реальности").
        На самом-то деле, ничего мы не выражаем, просто потому, что не являемся источником чувства или звука. Поэтический труд есть процесс вырождения во мне этих страхов, страстей и т.п. Это означает наблюдать, как наперебой поднимаются они со дна, изменяясь, как в мультфильме, и на смену немедленно бегут наверх другие. При этом преображаюсь я сама. Так во время родов изменяется не только ребенок, но и мать. Отторгнув плод, она смотрит уже не внутрь себя, но наружу. Некоторые – волшебные, исполненные необычной силы и красоты личинки – выживут, я поощрительно провожу их взглядом.
        В древневосточных культурах наименование равносильно сотворению. Вот я и именую.
        Я – рыба, без зазрения совести производящая потенциальное потомство – сколько успеет, какая разница – больше или меньше: все равно нашей икрой океан нам не заполнить. Таким образом, основной закон (инстинкт) самобытного творчества есть частный случай основного закона (инстинкта) продолжения жизни. Жизнь моя может стать жизнью без меня, только отделившись от меня, иначе она умрет со мной. И, в свою очередь, не даст новой жизни.
        (Есть и другой, игровой, хороводный аспект, круговая порука слов: я сказала, другой услышал. А игра – это насущная необходимость, инстинкт – это мы уже знаем.)
        Вопрос, следовательно, не в том, имеем ли мы право рожать и где граница деторождению – а имею ли я право рожать таких, как я. Животное не отвечает на этот вопрос, за него отвечает природа. Человек же в большой степени берет это на себя. Возможно, именно это остановило Рембо.
        Если я отвечаю на этот вопрос положительно, значит, я хочу заполнить весь мир собою. По-настоящему скромные люди творчеством не занимаются.
        Поэтому в этой детобоязни, рано (как в моем случае) или поздно настигающей литератора, есть что-то неестественное. Истоки это странной скромности – в посылке, привнесенной и навязанной нам литературоведами, что литература – это "вторая реальность", то есть нечто о жизни, а не само гудение и бормотание этой жизни, но отчлененное, отдельное. Лодочка из сосновой коры – пусть преображенная в соответствии с нашим восприятием – все равно кора.
        Отношение слова и мира лишено предлогов. На двух концах трубочки стеклодува – две ипостаси одного вещества.. Я стеклодув – вот и дую, пока силы есть.
        Интересно, что подобная рефлексия редко возникает в искусствах более непосредственных: танце, музыке. Не придет там никому в голову считать, сколько я имею право в жизни сделать фуэте. Ибо сама эта мысль – уже литература.
        Элла Фицджеральд, старая, больная женщина,. могла бы мирно жить в Беверли Хиллз со своими миллиардами – а она ездила и ездила и пела:, потому что в этом и была ее жизнь: петь.
        Кто станет обвинять тополь в количестве пуха, липу в изобилии цветов? Только аллергики.
        Да, всё. Да, хочет. Да, воспето. Да голосом. Да, моим.



Вернуться на страницу
"Авторские проекты"
Индекс
"Литературного дневника"
Подписаться на рассылку
информации об обновлении страницы

Copyright © 1999-2001 "Вавилон"
E-mail: info@vavilon.ru

Яндекс цитирования
Баннер Баннер ╚Литературного дневника╩ - не хотите поставить?